Неточные совпадения
— Накаливай, накаливай его! пришпандорь кнутом вон того, того, солового, что он корячится, как корамора!» [Корамора — большой, длинный, вялый комар; иногда залетает
в комнату и
торчит где-нибудь одиночкой на
стене.
Я приехал
в Казань, опустошенную и погорелую. По улицам, наместо домов, лежали груды углей и
торчали закоптелые
стены без крыш и окон. Таков был след, оставленный Пугачевым! Меня привезли
в крепость, уцелевшую посереди сгоревшего города. Гусары сдали меня караульному офицеру. Он велел кликнуть кузнеца. Надели мне на ноги цепь и заковали ее наглухо. Потом отвели меня
в тюрьму и оставили одного
в тесной и темной конурке, с одними голыми
стенами и с окошечком, загороженным железною решеткою.
На другой день, утром, он и Тагильский подъехали к воротам тюрьмы на окраине города. Сеялся холодный дождь, мелкий, точно пыль, истреблял выпавший ночью снег, обнажал земную грязь. Тюрьма — угрюмый квадрат высоких толстых
стен из кирпича, внутри
стен врос
в землю давно не беленный корпус, весь
в пятнах, точно пролежни, по углам корпуса — четыре башни,
в средине его на крыше
торчит крест тюремной церкви.
Шипел паровоз, двигаясь задним ходом, сеял на путь горящие угли, звонко стучал молоток по бандажам колес, гремело железо сцеплений; Самгин, потирая бок, медленно шел к своему вагону, вспоминая Судакова, каким видел его
в Москве, на вокзале: там он стоял, прислонясь к
стене, наклонив голову и считая на ладони серебряные монеты; на нем — черное пальто, подпоясанное ремнем с медной пряжкой, под мышкой — маленький узелок, картуз на голове не мог прикрыть его волос, они
торчали во все стороны и свешивались по щекам, точно стружки.
«Бедно живет», — подумал Самгин, осматривая комнатку с окном
в сад; окно было кривенькое, из четырех стекол, одно уже зацвело, значит —
торчало в раме долгие года. У окна маленький круглый стол, накрыт вязаной салфеткой. Против кровати — печка с лежанкой, близко от печи комод, шкатулка на комоде, флаконы, коробочки, зеркало на
стене. Три стула, их манерно искривленные ножки и спинки, прогнутые плетеные сиденья особенно подчеркивали бедность комнаты.
Комната, оклеенная темно-красными с золотом обоями, казалась торжественной, но пустой,
стены — голые, только
в переднем углу поблескивал серебром ризы маленький образок да из простенков между окнами неприятно
торчали трехпалые лапы бронзовых консолей.
Рыжеусый стоял солдатски прямо, прижавшись плечом к
стене,
в оскаленных его зубах
торчала незажженная папироса; у него лицо человека, который может укусить, и казалось, что он воткнул
в зубы себе папиросу только для того, чтоб не закричать на попа.
В полусотне шагов от себя он видел солдат, закрывая вход на мост, они стояли
стеною, как гранит набережной, головы их с белыми полосками на лбах были однообразно стесаны, между головами
торчали длинные гвозди штыков.
Из потолка и
стен в столовой
торчали какие-то толстые железные ржавые крючья и огромные железные кольца.
Не ответив, она смотрела
в лицо мне так, что я окончательно растерялся, не понимая — чего ей надо?
В углу под образами
торчал круглый столик, на нем ваза с пахучими сухими травами и цветами,
в другом переднем углу стоял сундук, накрытый ковром, задний угол был занят кроватью, а четвертого — не было, косяк двери стоял вплоть к
стене.
Потом, как-то не памятно, я очутился
в Сормове,
в доме, где всё было новое,
стены без обоев, с пенькой
в пазах между бревнами и со множеством тараканов
в пеньке. Мать и вотчим жили
в двух комнатах на улицу окнами, а я с бабушкой —
в кухне, с одним окном на крышу. Из-за крыш черными кукишами
торчали в небо трубы завода и густо, кудряво дымили, зимний ветер раздувал дым по всему селу, всегда у нас,
в холодных комнатах, стоял жирный запах гари. Рано утром волком выл гудок...
Комната имела такой вид, точно кто-то сильный,
в глупом припадке озорства, толкал с улицы
в стены дома, пока не растряс все внутри его. Портреты валялись на полу, обои были отодраны и
торчали клочьями,
в одном месте приподнята доска пола, выворочен подоконник, на полу у печи рассыпана зола. Мать покачала головой при виде знакомой картины и пристально посмотрела на Николая, чувствуя
в нем что-то новое.
Сквозь стеклянные
стены дома — ветреный, лихорадочно-розовый, тревожный закат. Я поворачиваю кресло так, чтобы передо мною не
торчало это розовое, перелистываю записи — и вижу: опять я забыл, что пишу не для себя, а для вас, неведомые, кого я люблю и жалею, — для вас, еще плетущихся где-то
в далеких веках, внизу.
Кожемякин встал на ноги; ему казалось, что все чего-то ждут: из окна
торчало жёлтое лицо кухарки, удлинённое зобом; поставив фонарь к ногам, стоял
в светлом круге Фока, а у
стены — Шакир, точно гвоздями пришитый.
Тускло блестит медь желтым, мертвым огнем, люди, опоясанные ею, кажутся чудовищно странными; инструменты из дерева
торчат, как хоботы, — группа музыкантов, точно голова огромного черного змея, чье тело тяжко и черно влачится
в тесных улицах среди серых
стен.
У
стены, заросшей виноградом, на камнях, как на жертвеннике, стоял ящик, а из него поднималась эта голова, и, четко выступая на фоне зелени, притягивало к себе взгляд прохожего желтое, покрытое морщинами, скуластое лицо, таращились, вылезая из орбит и надолго вклеиваясь
в память всякого, кто их видел, тупые глаза, вздрагивал широкий, приплюснутый нос, двигались непомерно развитые скулы и челюсти, шевелились дряблые губы, открывая два ряда хищных зубов, и, как бы живя своей отдельной жизнью,
торчали большие, чуткие, звериные уши — эту страшную маску прикрывала шапка черных волос, завитых
в мелкие кольца, точно волосы негра.
И вот я
в полутатарском городе,
в тесной квартирке одноэтажного дома. Домик одиноко
торчал на пригорке,
в конце узкой, бедной улицы, одна из его
стен выходила на пустырь пожарища, на пустыре густо разрослись сорные травы;
в зарослях полыни, репейника и конского щавеля,
в кустах бузины возвышались развалины кирпичного здания, под развалинами — обширный подвал,
в нем жили и умирали бездомные собаки. Очень памятен мне этот подвал, один из моих университетов.
Отворив дверь, Эдвардс вошел к крошечную низкую комнату, расположенную под первой галереей для зрителей; нестерпимо было
в ней от духоты и жары; к конюшенному воздуху, разогретому газом, присоединялся запах табачного дыма, помады и пива; с одной стороны красовалось зеркальце
в деревянной раме, обсыпанной пудрой; подле, на
стене, оклеенной обоями, лопнувшими по всем щелям, висело трико, имевшее вид содранной человеческой кожи; дальше, на деревянном гвозде,
торчала остроконечная войлоковая шапка с павлиньим пером на боку; несколько цветных камзолов, шитых блестками, и часть мужской обыденной одежды громоздились
в углу на столе.
Одноглазый (снимает повязку, оглядывается). А! Помолись! (Мгновенно правой рукой выхватывает шпагу, а левой пистолет и становится спиной к
стене, обнаруживая большой жизненный опыт. Пауза.) У некоторых под плащами
торчат кончики шпаг.
В большой компании меня можно убить, но предупреждаю, что трех из вас вынесут из этой ямы ногами вперед. Я — «Помолись». Ни с места! Где дрянь, заманившая меня
в ловушку?
Наскучив бродить вдоль этих бесконечно-длинных зал, Буланин вышел на плац — большую квадратную лужайку, окруженную с двух сторон валом, а с двух других — сплошной
стеной желтой акации. На плацу старички играли
в лапту, другие ходили обнявшись, третьи с вала бросали камни
в зеленый от тины пруд, лежавший глаголем шагах
в пятидесяти за линией валов; к пруду гимназистам ходить не позволялось, и чтобы следить за этим — на валу во время прогулки
торчал дежурный дядька.
Уже все спали, шелестело тяжелое дыхание, влажный кашель колебал спертый, пахучий воздух. Синяя, звездная ночь холодно смотрела
в замазанные стекла окна: звезды были обидно мелки и далеки.
В углу пекарни, на
стене, горела маленькая жестяная лампа, освещая полки с хлебными чашками, — чашки напоминали лысые, срубленные черепа. На ларе с тестом спал, свернувшись комом, глуховатый Никандр, из-под стола, на котором развешивали и катали хлебы,
торчала голая, желтая нога пекаря, вся
в язвах.
И сегодня, как всегда, перед глазами Аристида Кувалды
торчит это красное здание, прочное, плотное, крепко вцепившееся
в землю, точно уже высасывающее из нее соки. Кажется, что оно холодно и темно смеется над ротмистром зияющими дырами своих
стен. Солнце льет на него свои осенние лучи так же щедро, как и на уродливые домики Въезжей улицы.
В глубине сцены — широкие двери
в двухсветный зал, видно эстраду, на ней — стол, покрытый красным сукном, за столом, на
стене — золотая рама, портрет Николая Второго вынут из рамы,
в раме
торчат два красных флага.
Как бы то ни было, но дело
в том, что, пока я сидел
в своей конурке
в течение дня, арестанты, гулявшие по двору, натыкали
в щели бревенчатой
стены цейхгауза обломки железа, толстые щепы, а
в одном месте
торчало даже сломанное долото. Все это образовало теперь вертикальную лестницу почти до крыши.
Она всхлипывает, наклоняя голову. Лицо Егора окаменело, скулы
торчат, он вытянул руки, сжал все десять пальцев
в один кулак и пристально смотрит на него. А я словно угорел, скамейка подо мной колышется,
стены ходят вверх и вниз, и
в глазах зелено.
В кабинете у профессора я увидел висящие по
стенам ящики,
в которых за стеклами
торчали воткнутые на булавках, превосходно сохраненные и высушенные, такие прелестные бабочки, каких я и не видывал.
Ветер шумно проносился сквозь дикие оливы вдоль проволочной ограды и бешено бил
в стену дачи. Над морем поднимался печальный, ущербный месяц. Земля была
в ледяной коре, и из блестящей этой коры
торчали темные былки прошлогодней травы.
Между оранжереями и восточной
стеной сада лежит огромный пустырь,
в котором, кроме глуши и дичи, вы не встретите ровно ничего; где-то где
торчит одиноко какое-нибудь жиденькое деревцо да куст можжевельника; посредине пустыря глубокий овраг. Тяжелое впечатление производит это как бы забытое всеми место сада, к которому, кажется, никогда и не прикасалась рука человеческая. Это так называемый «Страшный» или «Пантюшкин» сад, имеющий свою таинственную историю.
Наутро протирает тугие глаза — под ребрами диван-отоман, офицерским сукном крытый, на
стене ковер — пастух пастушку деликатно уговаривает;
в окне розовый куст
торчит. Глянул он наискосок
в зеркало: борода чернявая, волос на голове завитой, помещицкий, на грудях аграмантовая запонка. Вот тебе и бес. Аккуратный, хлюст, попался. Крякнул Кучерявый. Взошел малый,
в дверях стал, замечание ему чичас сделал...
Дмитрий Иоаннович не знал как чествовать нас, когда на Куликовом поле четыредесять тысяч новогородцев отстаивали Русь против поганой татарвы, хоть после и озлобился на нас, что мы
в яви и без всякого отчета стали придерживаться своего самосуда, да делать нечего, из Москвы-то стало пепелище, так выжгли ее татары, что хоть шаром покати, ни за что не зацепиться; кой-где только
торчали верхи, да столбы, да
стены обгорелые.